О Викторе Николаеве

1 «L. H. O. O. Q.» Дюшана, репродукция картины да Винчи с пририсованными бородой и усами в стиле Дали.

2 Авдей Тер-Оганян, на акции "ЛХООК в Москве".

 

II Виктор Николаев: сюжет стихии

Кажется, начиналось все лирической абстракцией (в ее импровизационном варианте).

Безупречные композиции. Один из знатоков поразился тому, что у художника абсолютное чувство цвета – нечто вроде "абсолютного слуха" у музыкантов и композиторов.

Так что критики не критикуют – наслаждаются.

Наблюдатель из непосвящённых переживает чувство полного согласия. На дне души даже копошится ощущение, что сам это сделал. (Не "и я так могу!", когда ясен принцип изобретения картины. Нет: именно "я это создал". Или по крайней мере "я внутри этого".)

Не удивительно, что этот стиль порождает превосходные интерпретации. У большинства интерпретаторов можно обнаружить уклон в сторону искусства: вижу – вчувствуюсь – пишу. Это скорее эссе: авторы пытаются набросить на этот шевелящийся хаос ассоциативную сеть и так уловить суть стихии.

Однако итогом оказываются лишь моментальные снимки, так сказать, гроза, моментальная навек. Они обездвиживают стихию, прерывают её живое дыхание: зафиксированное мгновение сразу же отходит – в прошлое. Безнадёжно ушедшее мгновение...

***

Со временем изначальная, такая естественная целостность этой живописи еле заметно менялась – разрушалась? обогащалась?

Персональная выставка в Музее музыкальной культуры Глинки проходила с параллельным исполнением Штокгаузена. Что это было: очередная заявка на "гезамткунстверк"?

Позднее началась работа с текстом. С архитектурными изображениями (запечатлёнными на фотоснимках руинами храмов). С фотографическими портретами (кинозвёзд, Нефертити). С рекламой. С танцовщицами. С видео… С немым кино.

Но как получилось, что абстрактные композиции с их абсолютным совершенством стали всего лишь отправным пунктом? И вот ещё: что заставляет мастера и через 30 с лишком лет после дебюта искать новые формы?

***

Сложность в том, чтобы следовать сюжету стихии.

Вот давняя, общепринятая формула творчества: остановись, мгновенье! НО что если перед нами не обратившийся глыбой льда прекрасный миг, а поток мгновений? мощный, подхватывающий и увлекающий за собой? Вакуум, всасывающий любопытствующего прохожего…

***

Проще сказать, чем всё это не является.

НЕ поиск символики "духовного" в цветовой гармонии. НЕ абстрактный экспрессионизм, НЕ автоматическое письмо (то есть не узко понятое "подсознательное"). НЕ "живопись действия" и дриппинг. НЕ ташизм… НЕ "иературы"… НЕ боди-билдинг и НЕ "монохромная живопись" "нового реализма"… НЕ интерактивистское видеоискусство…

(По счастью, ВН и не пристраивали в хвосты этих очередей. Он не настолько заметен, о нём не так много пишут? Что ж, можно сказать, ему повезло.)

Не… не… не…

Уже хорошо. Получили подтверждение несомненности бытия через отрицательные определения – как в апофатических доказательствах…

Будем наводить фокус и сужать круг параллелей.

Концептуализм?

Постепенно (в конце 80-х?) в композициях ВН стали появляться тексты. Или обрывки текстов. Вряд ли образцом служили авангардистские коллажи в духе Merzbild(er) – в конце концов, сама современность подталкивала к экспериментам такого рода.

В 70-е "московский концептуализм" был, пожалуй, самым сильным русским художественным течением. (О чисто художественных достоинствах здесь рассуждать не место. Сказал же когда-то Олеша о себе и Катаеве: я талантливее, а у него гений сильнее…)

В середине 70-х ВН стал одним из первых устроителей московских квартирных выставок. У него можно было увидеть картины Д.А. Пригова, Б. Орлова…

В 1975 Булатов написал свою "Славу КПСС".

Концептуалисты открыли возможность сделать "ничтожное и пошлое" (Ханзен-Лёве) фактом искусства. Иными словами, им удалось сделать некие (вполне ничтожные) слова или сентенции видимыми (хотя и не обязательно читаемыми). Увидеть / про-явить и явить незамечаемое помогала двойственная природа лозунга / стереотипа: вращённость в среду (в пейзаж / городской ландшафт) – при ощутимой иноприродности вросшего.

А итог? (О "целях" не говорим.)

Усвоив, переварив, – исторгнуть. Концептуализм – пилюля от запора; культура в состоянии наконец испражниться. Это значит, одряхлевшее – наконец умирает (специалист по "потусторонним делам" Юрий Мамлеев "определил" труп как "кал души").

Мусорщики. "Ассенизаторы культуры" (М. Эпштейн).

Материализация фикций-симуляций позволяет выбросить мусор из культуры; похоронить покойника. Но не осуществлялась ли саморефлексия и саморегуляция культуры за счёт искусства (которое само как-никак мутировало, если не умирало)?

Любое произведение искусства рассказывает о своём рождении? А концептуализм тогда – о своей... смерти?

Однако… все это опять-таки НЕприложимо к картинам ВН!

Как и Булатов, он использовал в картинах слово – трафаретно исполненное. Пожалуй, на этом сходство заканчивалось.

Манипуляции иным-своим здесь были иные.

Прежде всего, ВН очевиднейшим образом не интересовали ни лозунги, ни банальные сентенции.

В картину, собственно, чаще всего включался не текст, но имитация текста. Сообщение с утерянным кодом. Как иначе назвать "вавилонское смешение" языков "ANNE IN THE 1929"? (Красиво, кстати; особенно если вспомнить, как читается…) Или вставлялось смешение алфавитов – "BANЛЕР"?

И всё это – вовсе не очуждалось / отчуждалось.

…Так дети, обнаружив новые предметы, играют ими – разбирают, собирают заново…

Художественная абстракция ВН "замечает" слова. Присваивает, играет ими. В итоге "текст" становится текстовой абстракцией.

Стихия открывает и вбирает цивилизацию. В результате знаки цивилизации перестают читаться – становятся чем-то вроде природных объектов.

Ветер искусства подхватывает листья, обрывки слов, несёт дальше. Замёрзшие слова оттаивают – воздух полнится бессмысленными обрывками речей на тарабарском языке.

Не мир как текст – текст как природа.

Текст – или его симуляция? Неважно; с этого момента стиль ВН подлежит пристальному вниманию филологов.

Иероглифы. Абстрактная каллиграфия

Прививка текста со временем проросла в абстракциях особого рода.

ВН склонен называть их "иероглифами". Или "абстрактной каллиграфией".

С этим не сразу соглашаешься.

Прежде всего: о каких иероглифах речь?

Наименование "иероглифы" переводится с греческого как "священные письмена". "Священные, высеченные на камне письмена".

Текст запечатлевается "на века" – потому форма знака охраняется каноном. При этом на иероглифических знаках (особенно египетских) нередко лежит тень фигуративности.

ВН интересует явно не иероглиф как таковой (в его исторически сложившемся виде). ВН, конечно, работает не в расчёте на то, что какой-нибудь египтолог или знаток восточного письма прочитают "слова" созданного им "текста".

Вот ключевые слова: скорость, импровизация, открытие первоначал.

Возможны две параллели: литературная и художественная. Из русского и из немецкого искусства.

"Направленное на действительность, смещаемую чувством, искусство есть запись этого смещения" – так рождается "высокое косноязычье" Пастернака. 187

Нечто подобное – у Эрнста Людвига Кирхнера: "Das Gefühl bildet immer neue Hieroglyphen" (чувство образует все новые иероглифы).

(Странно, что стенография или хотя бы курсивная форма иероглифов – например, египетское иератическое или демотическое письмо – не вдохновляли художников в такой мере, как иероглиф…)

Кажется, ВН подкупает в "иероглифах" не форма, но формула. Спонтанная (и потому "тёмная") запись,. Первоначал мира – или души? не разграничить. Скоропись вдохновения. Творчество как бы изнутри потока жизни; естественное продолжение жизни в искусстве.

…"Каллиграфия" же кажется поначалу ещё менее подходящим названием для того, чем занят ВН. (Каллиграфия… выписанные детали… чередования нажимов и росчерков толщиной в волосок… – первые ассоциации неискушённого зрителя.)

С другой стороны, почему бы нет, если, скажем, Ганс Гартунг – каллиграф.

Кроме того, есть ведь ещё и японская (дзэнская) "каллиграфия", которая едва ли не ближе к искусству (рисунку), чем к письму.

Эта традиция ВН явно близка.

Скромность материалов. Быстрота – но не "эскизность": работа набело. Свобода кисти, следование не плану, а порыву, но не "подсознательному" (о котором в наши времена слишком много известно). Живое дыхание рисунка.

Все это выразилось в сериях "каллиграфической" работы с разными объектами.

Но что эта абстрактная каллиграфия, собственно, делает с ними? Записывает собой, поглощает, подавляет? на- (под-)страивается на (под) чужую волну, адаптируется? Нарциссизм – или шизофрения? – как спросил бы известный русский литературовед, он же – в силу редкого совпадения – один из немецких славистов…

Или чужое тут просто принимается во внимание (в буквальном смысле): для него освобождается место в сознании, в собственном искусстве?

Работа с рекламой

Работы ВН по уличным стендам – смываются.

В этом что-то есть – но что же?

Самоускромнение искусства? подчёркивание его мимолётности? готовность раствориться в воздухе, на глазах у зрителей (улыбка чеширского кота)?

Эти "фантазии на темы Николаева" можно бы и развить, однако ловишь себя за руку.

Жест художника зафиксирован видео. Каллиграфия не исчезает – она переходит границу, удаляется в чуждые пределы временного искусства.

Плакаты, между тем, остаются – на всеобщее обозрение (позор, как раньше говорили).

Нарочито "сиюминутный" художественный жест как будто отвечает иронией навязчивой, агрессивной монументальности "актуального". Напоминает: то, что бросается в глаза, грубо завладевает подсознанием (вчера – пропаганда, сегодня – реклама), рано или поздно отправится на свалку.

Так сказать, мнимое деконструирует мнящее?

Может быть, тут (все-таки) "концептуальная" игра парадоксом, порождающая иронию?

И вновь: не совсем так.

Реклама Версаче (фото: серия манекенов в разных позах***)… выигрывает от того, что на неё наносятся красные мазки, росчерки и потёки.

Палимпсесты ХХI в. "толерантны". ХХ-й, напротив, культивировал агрессивную непочтительность авангардного жеста (например: пририсовать усы Моне Лизе).

Но ведь теперь основа "палимпсеста" – всего лишь реклама!

Интерес, сотрудничество? или... терроризм?

Террористический жест, который и консерваторы оправдают. Городской пейзаж покрывается плакатами, как плесенью. Художник покрывает плакаты красными молниеносными росчерками. Потом – гроза пронеслась, снова ясно, плоскости омыты, воздух чист и свеж?

Запад говорит о "русском красном" (цвете).

И тут же фейерверк ассоциаций. Красное и чёрное (плюсквамперфект). Красное – это серое (а это А. Зиновьев; относительно недавняя реальность).

Но у ВН – никаких противопоставлений и парадоксов.

А было ещё белое на белом… И никаких оттенков!

У ВН красное – на сером. Дополнение – до полноты.

Серии

Тиражирование подчёркивает механическую природу фото-"медиума" (то, о чем печалился Вальтер Беньямин).

Девальвация, симуляция… сериальное как зероальное. Метод Уорхола

Эффекты, которые возникают в работах ВН "по материалу" женских фотографий, явно иные. Никакой девальвации. Нет, серии ВН – явно в ином категориальном ряду.

Работы "по Нефертити" действуют так, что фотографическая природа изображения исчезает из поля зрения, "механически воспроизведённое" оказывается поглощено (растворено?) в жесте художника, покрывающего поверхность изображений (открыток, газет с фотографиями знаменитого бюста) каллиграфическими значками или обширными цветовыми пятнами.

И вдруг Нефертити оказывается… живой. Она неуловимо меняется, не совпадает сама с собой. Восточная красавица. Романтическая незнакомка. Зрелая красивая женщина, начинающая стареть. Усталая, с набрякшими веками. Или – женщина-вамп...

"Репродуцируемое" может и вновь возникнуть. Проскальзывает "гламур", глянец. Постановочное фото для современного журнала, стилизованное под модерн начала века… Однако это лишь момент живого потока.

Она многоликая, переменчивая – как жизнь.

Так облако играет с солнцем: вот небо затянуто тучами – а вот оно чистое, голубое.

Воскрешение.

(Ср. жест с прямо противоположным эффектом: тиражирование изображений Моны Лизы, не остаётся ничего живого.)

И ещё кое-что.

Муза. Момент открытия стихии женственности – читай: одновременно открывается мужское начало в творце.

Кажется, можно так сформулировать: в творчество ВН проникает (вслед за "цивилизацией") человек. "Человеческое" не чуждо...

Музыка, танец, видео

Последний по времени жанр – видео, документирующее своеобразный перформанс-импровизацию.

Играет музыка. ВН начинает работать на бумаге; процесс снимается видеокамерой и проецируется на экран. Вступает танцовщица по ту сторону экрана (она видит изображение – то, что создаёт ВН, – и слышит музыку). Теперь импровизацию художника "ведут" музыка и танец…

Если участвует музыкант, способный спонтанно реагировать на зрелище, действо превращается в захватывающий хоровод импровизаций.

Кажется, здесь сошлось все, к чему питает пристрастие ВН.

Пир импровизации, живой ритм творческого потока.

Оксюморонность

Визуальный образ одновременно оказывается звучащим. (А мы привыкли противопоставлять пространственные искусства – и временные.) Спонтанность – одновременно профессионализм. (Кстати, работы ВН выставлялись в Третьяковке и Русском музее, галерее Видаль, галерее Фридрих.) Нерациональность – и одновременно интеллектуализм. (ВН читает о сериях у Делёза и об иероглифах у Флоренского и любит дзэнские притчи...) Рукотворное – и одновременно живое…

…Как если б этой стихии было заведомо тесно в любых уже проложенных руслах.

Как если б она стремилась вобрать все искусства.

Стать самой природой.

Расшириться – до некоей абсолютной полноты.

И исключить подвёрстывание под какие-либо искусствоведческие определения…

Живое. Полнота. В эпоху, когда одни испытывают болезненной страх перед исчезновением реальности, другие же наслаждаются идеей пустоты.

ВН движется в ритме современного искусства. В ногу.

Но против течения.