ИНТЕЛЛИГЕНТНЫЙ ЧЕЛОВЕК

1984 год. Ищет золото геологоразведочная экспедиция. Тундра, палатки, комары, брезентовая штормовка с гордым ромбиком «Мингео СССР», болотные сапоги, геодезические приборы в деревянных ящиках с кожаными ремнями, деревянные штативы для них, классические, с красно-черной шкалой, складные деревянные рейки с металлической окантовкой и стальные мерные ленты, свернутые в кольцо и висящие на поясе, как лассо у ковбоев. Это моя производственная практика после третьего курса географического факультета университета.

Три курса университета довольно быстро превратили меня из рабочего, которым я был оформлен на производственную практику, в самостоятельного ответственного работника. Под мое начало определили двух студентов-практикантов из подмосковного топографического техникума, так как наши процессы требовали слаженной работы как минимум трех человек.

В начале июля в нашем лагере приземлился вертолет с дополнительными трудовыми ресурсами для экспедиции. Вливающееся в наш коллектив пополнение из северных якутских поселков состояло из бичей и местных старшеклассников, которых родители — в основном геологи — отправили на летних каникулах нюхнуть экспедиционного пороху.

Бичи — люди со страшной судьбой. Люди, которым по каким-то причинам нет хода назад на материк, на Большую землю. Жизнь сломалась. И они опускаются — кто быстро, кто медленно. Одно из объяснений значения слова бич — аббревиатура: Бывший Интеллигентный Человек. Прожигают оставшееся отведенное им время в чудовищном, безумном пьянстве, лишь на короткий летний сезон попадая в экспедиции с сухим законом, чтобы заработать денег на дикую гульбу по окончании сезона и на то, чтобы как-то потом дотянуть до момента вербовки поздней весной. Замерз по пьяни, пьяная преступность, неспособность выйти из длительного запоя и все диагнозы, связанные с алкоголизмом, — обычные причины завершения жизненного пути. Но их жизнь уже и так кончилась задолго до последней роковой пьянки. Безысходно.

За ужином в нашей экспедиции в тот день было необычно многолюдно. Большая брезентовая палатка-столовая, грубо сколоченные столы и лавки, на вбитом в деревянную стойку гвозде висит радиоприемник VEF — единственное развлечение, на которое хватало времени и сил при работе в производственной северной экспедиции со сдельной оплатой труда под незаходящим солнцем полярного дня. В 1984 году по радио звучали такие передачи, как «В рабочий полдень», «Театр у микрофона», концерты по заявкам радиослушателей и еще много классической музыки, избежать прослушивания которой не удавалось ввиду очень ограниченного числа радиоканалов с приемлемым качеством.

И вот повариха, которая явно уже знала некоторые вехи биографий наших бичей, громко спросила одного из них:

— Вовка, а что это за хрень сейчас сипит из приемника?

А Вовка положил ложку рядом со своим тазиком макарон с тушенкой, прожевал, проглотил и, глядя в сторону, произнес:

— Это «Лунный свет» Клода Дебюсси.

Повариха своими репликами продолжала оскорблять классическую музыку, а вместе с ней и Вовку. Но Вовка, заметив, что все остальное общество перестало жевать и молча смотрит на него, обнял левой рукой тазик с макаронами, правой ладонью накрыл свою ложку на столе и рассказал, кто такой Клод Дебюсси и какую музыку он писал. Публика восприняла слова бича Вовки с большой степенью недоверия.

За экспертизой обратились ко мне (слова «Ленинградский университет» придавали мне какой-то невероятный авторитет). А что я? Я честно сказал, что на слух могу распознать только некоторые части «Лебединого озера» Петра Ильича да полонез Огинского, и то, что сейчас звучало, это определенно не они. В общем, сумел поддержать культурный разговор и Ленинградский университет не опозорил.

Тем временем по радио продолжался концерт классической музыки. Вовка, перебиваемый и в то же время подбадриваемый поварихой, показывающей нам, что за фрукт сидит тут у нас за столом, продолжал рассказывать об исполняемых музыкальных произведениях, обильно пересыпая свою речь матерными словечками.

За общим столом я не рискнул его расспрашивать, а вот утром, когда мы вместе шли к рабочей точке, я спросил:

— Володя! Музыка, откуда?!

— Да так, бл@, из прошлой жизни.

— А где ты жил? Кем ты был раньше?

— Отъе@ись от меня!

Это были единственные слова не о работе за весь 14-часовой рабочий день.

В связи с прибытием новых трудовых ресурсов я сделал в экспедиции совсем уж головокружительную карьеру. Под мое начало поставили еще двух бичей и трех школьников. Вместе с двумя уже работавшими со мной студентами техникума бригада была ого-го!

Взрослые кадровые инженеры, за один стол с которыми меня вознесло звание бригадира, весело обращались ко мне, 20-летнему, «улахан тойон» — «большой начальник» по-якутски. Однако в области HR равных с ними прав у меня не было. Правом первого выбора на этом рынке пользовались матерые заслуженные бригадиры. Тех, кто покрепче и без явных закидонов, они брали себе. Ко мне попадали уже самые никчемные кадры.

Моя команда состояла из людей с совершенно разными интересами. Студентам техникума надо отбыть производственную практику и по возможности заработать денег. Школьникам хотелось как можно веселее и беззаботнее провести летние каникулы. Заработок их волновал мало. Для бичей длинный северный рубль — единственная причина вкалывать в этой экспедиции. Летний сезон короток, а жить на что-то надо круглый год. Оплата сдельная. Выработка на бригаду. Если школьник не пашет изо всех сил, то бичи денег получают меньше. Нерадивый работник получает ощутимый втык. И вовсе не от «большого начальника», которому хоть и надо «давать план», но приходится следить и за тем, чтобы у школьников не случилось передозировки экспедиционной романтики, и за качеством пороха, который они по замыслу их родителей должны были здесь нюхать.

Но вот бичи… У меня работали два таких сотрудника. Одного не помню совсем — человек в таком состоянии, что для собственного рассудка лучше не помнить. Хорошо представляете себе лицо опустившегося пьющего человека? Хоть когда-нибудь смотрели в него пристально? А на этом лице еще, как правило, то, что в нашей экспедиции почему-то называли американской улыбкой, — половина зубов черные, другой половины нет. У многих из прибывших к нам бичей к тому же не хватало пальцев, уха или части носа — отморожены. Обжигающая отчаянная тоска охватывает при взгляде на таких. Безысходно.

А вот другой — Володя. Инженеры звали его Вова, повариха, для которой не существовало никаких авторитетов, Вовка. Я говорил: «Володя» и, разумеется, на «ты». Определить возраст было трудно. Да и алкогольные напитки оставили на его лице отчетливые знаки своего не очень высокого качества. Школьники обращались к нему «Владимир Петрович». Это я так им велел.

Со вторым бичом школьники общались в откровенно пренебрежительной манере. Потому что он держался, вернее, не держался соответствующим образом.

Володя не выпендривался. Лишний раз слово не брал. Если специально не спрашивали, даже про музыку ничего не говорил. На работе делал что должно. Максимально, так сказать, сливался с окружающим его ландшафтом, мягким матерком ограждая свое личное пространство.

В один дождливый день мы всей бригадой остались в лагере. Вверенный мне личный состав занимался заготовкой дров и другими хозяйственными делами. Я же весь день провел в теплой сухой палатке за математической обработкой наших геодезических наблюдений. Зарплата членов бригады зависела не от количества трудодней, а от того, что я там в своих журналах насчитаю. Мне никто не мешал, и даже дрова в печку в тот день мне не пришлось подкидывать самому.

К вечеру я решил, что мне все-таки следует продемонстрировать вовлеченность в общие дела бригады, несмотря на то что работы по лагерю уже почти закончились. Больше чтобы размяться после целого дня сидения за столом с карандашом и калькулятором, я взял у одного из школьников топор и сразу увидел, что он тупой. Выговорив школьнику за работу тупым инструментом (я же начальник!), я с важным видом поводил по топору бруском. Полагаю, вид у меня был довольно нелепый.

— Угол заточки них@я не правильный, — пришел мне на помощь Володя.

Он взял из моих рук топор и проследовал с ним и со мной к точильному станку. А там он начал рассказывать мне о топорах. Вернее, он дал мне сеанс общения с гуру. Начал с балансировки и угла заточки для колки дров. Потом про технологии ковки, литья, углеродистую сталь. Я слушал, не перебивая. Сложных технических терминов было много. Речь его лилась плавно и уверенно. Про себя я подумал, что я как будто попал на лекцию в институте стали и сплавов и что учебу в этом вузе я не потяну. А Владимир Петрович так увлекся лекцией, что даже мат исчез из его речи. По правде говоря, мне становилось неловко от того, что я его уже не понимал, а он от меня уже не защищался.

Прервал этот сеанс один из бичей, матерно сказав: хорош, мол, Вовка, трепаться, время ужинать.

А потом опять длинные-длинные рабочие дни в тундре. Вернулся в лагерь, принял тазик еды, зашел в палатку, закинул дров в печку, забрался под полог — все. И уже пора вставать к завтраку.

Несколько раз по вечерам, замечая, как он в одиночестве сидит с веревочками и виртуозно вяжет разные узлы, я приставал к нему с просьбой научить и меня. Но каждый раз получал отлуп: необидным матом он доводил до моего сведения, что не надо лезть к нему ни с какими вопросами.

Ближе к концу экспедиции я все-таки нашел способ к нему подъехать с набором веревок разной толщины. Володя взял этот ворох в руки, его пальцы забегали, сеанс начался:

— Восьмерка, булинь, шкотовый, брам-шкотовый, австрийский проводник…

Я ожидал, что дальше все будет как с топором. Но как с топором не было.

— Испанская удавка, плоский штык, прямой…

Он вдруг замолчал, хотя его пальцы еще продолжали сплетать веревочные концы. Потом он весь совершенно застыл и долго молча смотрел на то, что у него в руках. Уронил концы на землю. Поднимать не стал.

• Да брось ты, Андрюха. Самый надежный узел — бабий.

* *

Не так давно заглянул во Дворец детского творчества нашего района. В его разнообразных кружках занимался сын, да и сейчас он, уже студент, иногда ходит в походы выходного дня с детским турклубом. Вот они и готовились в помещении клуба к выезду в лес. Мальчику и девочке дано задание наточить двуручную пилу.

— О! — обрадовался я. — Давайте, помогу, объясню. Напильник-то не так надо держать.

— Не, — говорят, — спасибо. Мы лучше сейчас ролик на Дзене или Ютубе найдем.

С мыслями о дзене вышел я в коридор, а там из открытой двери музыкального класса разливался неуверенный ученический полонез Огинского. Я сел на скамейку и начал загибать пальцы: семья и школа, детское творчество и уважение к личности, читать и читать, иностранные языки и внутренняя свобода, гуру и дзен, очень хотеть и не сдаваться.

И конечно, куда ж, бл@, без музыки.